реферат скачать
 

Отечественная трагедия

Отечественная трагедия

МИНИСТЕРСТВО ОБЩЕГО И ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

ОРЕНБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

РЕФЕРАТ

ПО ПРЕДМЕТУ: «МИРОВОЕ ИСКУССТВО»

НА ТЕМУ: «ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ТРАГЕДИЯ»

Выполнил: Ермолаев Т.Е.

Оренбург, 2002.

План

1. Зарождение и становление трагедии: Древняя Греция, Новое время.

2. Классическая русская трагедия в творчестве А. П. Сумарокова.

3. Влияние А. С. Пушкина на жанр трагедии.

4. Трагическое в творчестве Лермонтова, Гоголя, Толстого, Чехова, Горького.

5. Советская трагедия. Вампилов, Васильев.

6. Трагедия и российский театр.

Зарождение трагедии

Вопрос о настоящем и будущем трагедийного жанра давно уже никого не

интересует. Разве что культурологов и театроведов, озабоченных

исключительно интерпретацией классических текстов. В некоторой степени -

непосредственно театральных критиков, время от времени задающихся вопросом

о возможности постановки трагедии в современном театре. Да и о чем,

кажется, спорить, ежели общепризнанно: трагедия как форма изжила себя,

уступив место драме и смежным жанрам - трагикомедии и трагифарсу.

В общемировом контексте деградация жанра, название которого

переводится с древнегреческого как "песнь козлов", трагедией, простите за

невольный каламбур, не является. Трагедия - феномен сугубо локальный,

рожденный и развившийся в ареале постэллинистической европейской культуры.

В мусульманской, буддистской, индуистской культурах подобного жанра не было

и нет.

"Песнь козлов" зародилась и достигла расцвета в Древней Греции, новый

пик жанра пришелся на Новое Время... В чем тут закономерность?

Первый и важнейший вопрос, на который до сих пор не существует сколь

либо внятного ответа: почему трагедия возникла именно в Древней Греции? В

ответе на этот вопрос нам мало поможет "дионисическое возбуждение",

блистательно описанное Ницше, но дающее ключ всего лишь к дверям

психологии, или некая "предвечность трагедии", порожденная фатальностью

человеческого существования (как писал Лукач, "когда поднимается занавес,

будущее уже существует с незапамятных времен").

Возможно, причина в том, что древнегреческая мифология - единственная

из культурно оформившихся религий - признавала земной путь человека более

значимым, чем то, что встретит его после смерти. Идеи потустороннего

воздаяния для эллина не существовало, и тень Ахилла, вызванная Одиссеем из

подземного царства, говорит:

Не утешай меня в том, что я мертв, Одиссей благородный!

Я б на земле предпочел батраком за ничтожную плату

У бедняка, мужика безнадельного, вечно работать,

Нежели быть здесь царем мертвецов, простившихся с жизнью.

Беспросветный ужас Аида в глазах древних греков искупался другим

весьма существенным обстоятельством: бессмертные боги, подобно людям, могли

быть низвергнуты в Тартар, а над олимпийцами и героями Эллады были

одинаково властны Мойры - богини судьбы.

Ни в одной другой религии мира вызов богам не рассматривался в

качестве самоценного акта. Лишь у древних греков люди (вместе с титанами)

могли сравняться с олимпийцами. Поражение трагического героя в борьбе с

Роком было призвано показать богам, что их ждет та же участь. Отрицая саму

возможность победы над Судьбой, трагедия утверждала идею ее надбожественной

справедливости. Отсюда берут начало два основных типа трагедии - трагедия

ошибки ("Царь Эдип") и трагедия мести ("Орестейя"). И в зачине, и в финале

действия всегда лежит смерть, но путь к ней проходит через страсти и через

борьбу.

Пожалуй, лучше всего формулу древнегреческой трагедии выразил Тютчев:

Пускай олимпийцы завистливым оком

Глядят на борьбу непреклонных сердец.

Кто, ратуя, пал побежденный лишь роком,

Тот вырвал из рук их победный венец!

Может показаться странным, что в Древнем Риме, воспринявшем религию

эллинов, трагедия не нашла продолжателей, достойных Эсхила, Софокла,

Еврипида. Вспомним Белинского: "Римская литература не представляет ни одной

хорошей трагедии; но зато римская история есть беспрерывная трагедия -

зрелище, достойное народов и человечества, настоящий источник трагического

вдохновения".

Для римлян эллинизм был привнесенной культурой. Греческую мифологию и

эстетику они присвоили, равно как и достижения других народов. В основе

римской модели отношений с действительностью лежал принцип пользы - именно

поэтому исключительного расцвета в Древнем Риме достигает глубоко земная

комедия, а трагедия существует преимущественно в интеллектуалистской,

холодновато-вырожденной форме, как это было у Сенеки.

Когда же утомленная комфортом, пресыщенная империя созрела, чтобы

воспринять идею сверхценности поражения ради торжества высшей

справедливости, было уже слишком поздно. Эпикурействующая римская элита

оказалась неспособна дать адекватный ответ на общественный запрос,

литературная традиция отсутствовала, а массы были эмоционально захвачены

таким трагедийным произведением, как "Благая весть" Христа.

Трагедия в Новое время

В Новое время светская жизнь начала отделяться от христианско-

общинной. В Европе воцарился культ разума, религиозность свели к этике,

идею посмертного воздаяния - девальвировали, а значимость земного

существования, напротив, вновь возросла.

Классическая формула Возрождения - "открытие мира и человека" -

означала, что мир природы и мир культуры равноценны, а плоть, человеческие

желания и чувства естественны и очищены от греховной соблазнительности.

Гуманисты опрокинули христианскую вертикаль - "Рай - Земля -

Преисподняя". Для Гамлета, первого персонажа Нового времени, жизнь после

смерти представляется еще более неопределенной, чем во времена греков.

Человек Разумному все труднее жить с оглядкой на "страну, откуда никогда

никто не возвращался".

В линейной концепции прогресса, ставшей истинной религией новой эпохи,

человек обретал бессмертие в своих деяниях и людской памяти о них. К

примеру, двойное самоубийство Ромео и Джульетты (тягчайший грех в глазах

христианина Средневековья) становится уроком для живущих и заветом для

потомков.

Наступает время Ренессанса, который был и ренессансом трагедии. Пройдя

несколько этапов: титаническая трагедия (Шекспир, Кальдерон),

классицистская (Расин, Корнель), романтическая (Байрон, Гюго) и

позднеромантическая (Ростан), в двадцатом веке трагедия столкнулась с

кризисом самоидентификации.

Последними великими трагиками прошлого века стали американцы. И если

"Любовь под вязами" и "Долгий день переходит в ночь" Юджина О'Нила еще

сохраняют основные признаки жанра и даже несут в себе элемент архаики, то

уже в "Трамвае "Желание" Уильямса и в "Смерти коммивояжера" Артура Миллера

нет уверенности в высшем смысле жертвы, принесенной главными героями.

Трагическая ситуация, порождающая непримиримый конфликт, постепенно

мельчает, а личность, потенциально обладающая героической мощью, загнана в

рамки разнообразных общественных конвенций.

Вершина классической русской трагедии

К началу третьего тысячелетия от Р.Х. культурный проект "Великая

Русская Литература" благополучно финишировал, обретя черты совершенства и

внутренней целостности, свойственной всем завершенным проектам

Великорусская литература отныне - область мифологии и фольклора. К

нашей действительности она имеет примерно такое же отношение, как поэмы

Гомера - к стихам Кавафиса или исландские саги - к пьесам Йона Фоссе.

Иначе говоря, она остается кладезем архетипов и фабул, остается частью

русского языка, но все попытки встроиться в ее тело, стать ее частью в

худшем случае будут отдавать некрофилией, а в лучшем - станут

филологическим экзерсисом, стилизацией под старину в духе Оссиана,

Лонгфелло, Тредиаковского.

Все сказанное имеет прямое отношение к русской трагедии - этот жанр

вобрал в себя все достоинства, недостатки и противоречия, свойственные

проекту "Великая Русская Литература" как таковому

Первыми и последними "настоящими" русскими трагиками были Сумароков,

Княжнин и Озеров. Таких образцово-правильных, пассионарных и одновременно

живых (для своего времени) трагедий не написал после них ни один русский

драматург. Предельность страстей, не знающая компромиссов борьба враждебных

начал, торжество непоколебимых принципов, явленное зрителям в гибели тех,

кто восстает против неба, - все это мы найдем в текстах восемнадцатого

столетия. И здесь же - художественные открытия, намного опередившие свое

время.

Созданный сумароковским гением Димитрий Самозванец воплощает в себе не

только абсолютное зло:

Я враг природы всей, Отечества предатель

И сам Создатель мой - мой ныне неприятель.

За демонстративной кровожадностью Самозванца кроется неизлечимое

русское самоедство, мазохистские комплексы "подпольного человека", честь

открытия которого традиционно отдана Достоевскому:

...И если б было льзя с собою разделиться,

Я стал бы мукою своею веселиться,

Готовый сам себе в мученье сострадать

И на отчаяние отчаян соглядать.

(В скобках заметим, что монументальностью сумароковского слога

восхитились сегодняшние критики, увидевшие постановку "Димитрия Самозванца"

в театре на Перовской. А "крылатые фразы", в частности, словарь

политических фельетонистов, с запозданием на двести с лишним лет пополнила

финальная реплика Димитрия.)

СУМАРОКОВ, АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ (1717–1761)

русский поэт, драматург. Родился 14 (25) ноября 1717 в Петербурге в

дворянской семье. Отец Сумарокова был крупным военным и чиновником при

Петре I и Екатерине II. Сумароков получил хорошее домашнее образование, его

педагогом был учитель наследника престола, будущего императора Павла II. В

1732 был отдан в специальное учебное заведение для детей высшего дворянства

– Сухопутный шляхетный корпус, который называли «Рыцарской академией». Ко

времени окончания корпуса (1740) были напечатаны две Оды Сумарокова, в

которых поэт воспевал императрицу Анну Иоанновну. Ученики Сухопутного

шляхетного корпуса получали поверхностное образование, но блестящая карьера

была им обеспечена. Не стал исключением и Сумароков, который был выпущен из

корпуса адъютантом вице-канцлера графа М.Головкина, а в 1741, после

воцарения императрицы Елизаветы Петровны, стал адъютантом ее фаворита графа

А.Разумовского.

В этот период Сумароков называл себя поэтом «нежной страсти»: сочинял

модные любовные и пасторальные песенки («Негде, в маленьком леску» и др.,

всего около 150), которые имели большой успех, писал также пастушеские

идиллии (всего 7) и эклоги (всего 65). Характеризуя эклоги Сумарокова,

В.Г.Белинский писал, что автор «не думал быть соблазнительным или

неприличным, а, напротив, он хлопотал о нравственности». Критик основывался

на посвящении, написанном Сумароковым к собранию эклог, в котором автор

писал: «В эклогах моих возвещается нежность и верность, а не злопристойное

сластолюбие, и нет таковых речей, кои бы слуху были противны».

Работа в жанре эклоги способствала тому, что у поэта выработался

легкий, музыкальный стих, близкий к разговорному языку того времени.

Основным размером, который использовал Сумароков в своих эклогах, элегиях,

сатирах, эпистолах и трагедиях, был шестистопный ямб – русская

разновидность александрийского стиха.

В одах, написанных в 1740-е годы, Сумароков руководствовался

образцами, данными в этом жанре М.В.Ломоносовым. Это не помешало ему

полемизировать с учителем по литературно-теоретическим вопросам. Ломоносов

и Сумароков представляли два течения русского классицизма. В отличие от

Ломоносова, Сумароков считал главными задачами поэзии не постановку

общенациональных проблем, а служение идеалам дворянства. Поэзия, по его

мнению, должна быть в первую очередь не величественной, а «приятной». В

1750-е годы Сумароков выступил с пародиями на оды Ломоносова в жанре,

который сам называл «вздорными одами». Эти комические оды были в известной

степени и автопародиями.

Сумароков пробовал свои силы во всех жанрах классицизма, писал

сафические, горацианские, анакреонтические и другие оды, стансы, сонеты и

т.д. Кроме того, он открыл для русской литературы жанр стихотворной

трагедии. Сумароков начал писать трагедии во второй половине 1740-х годов,

создав 9 произведений этого жанра: Хорев (1747), Синав и Трувор (1750),

Димитрий Самозванец (1771) и др. В трагедиях, написанных в соответствии с

канонами классицизма, в полной мере проявились политические взгляды

Сумарокова. Так, трагический финал Хорева проистекал из того, что главный

герой, «идеальный монарх», потворствовал собственным страстям –

подозрительности и недоверчивости. «Тиран на престоле» становится причиной

страданий многих людей – такова главная мысль трагедии Димитрий Самозванец.

Созданию драматических произведений не в последнюю очередь

способствовало то, что в 1756 Сумароков был назначен первым директором

Российского театра в Петербурге. Театр существовал во многом благодаря его

энергии. После вынужденного ухода в отставку в 1761 (высокопоставленные

придворные чины были недовольны Сумароковым) поэт полностью посвятил себя

литературной деятельности.

В конце царствования императрицы Елизаветы Сумароков выступил против

установившегося образа правления. Его возмущало то, что дворяне не

соответствуют идеальному образу «сыновей отечества», что процветает

взяточничество. В 1759 он начал издавать журнал «Трудолюбивая пчела»,

посвященный жене наследника престола, будущей императрице Екатерине II, с

которой он связывал надежды на устроение жизни по истинно нравственным

принципам. В журнале содержались нападки на вельмож и подъячих, из-за чего

он был закрыт через год после основания.

Оппозиционность Сумарокова не в последнюю очередь была основана на его

тяжелом, раздражительном характере. Житейские и литературные конфликты – в

частности, конфликт с Ломоносовым – отчасти тоже объясняются этим

обстоятельством. Приход Екатерины II к власти разочаровал Сумарокова тем,

что кучка ее фаворитов в первую очередь взялась не за служение общему

благу, а за удовлетворение личных потребностей. Собственное положение

Сумароков охарактеризовал в трагедии Димитрий Самозванец: «Язык мой должен

я притворству покорить; / Иное чувствовать, иное говорить, / И быти

мерзостным лукавцам я подобен. / Вот поступь, если царь неправеден и

злобен».

В годы царствования Екатерины II Сумароков уделял большое внимание

созданию притч, сатир, эпиграмм и памфлетных комедий в прозе (Тресотиниус,

1750, Опекун, 1765, Рогоносец по воображению, 1772 и др).

По своим философским убеждениям Сумароков был рационалистом,

сформулировал свои взгляды на устройство человеческой жизни следующим

образом: «Что на природе и истине основано, то никогда премениться не

может, а что другие основания имеет, то похваляется, похуляется, вводится и

выводится по произволению каждого и без всякого рассудка». Его идеалом был

просвещенный дворянский патриотизм, противостоящий некультурному

провинциализму, столичной галломании и чиновничьей продажности.

Одновременно с первыми трагедиями Сумароков начал писать литературно-

теоретические стихотворные произведения – эпистолы. В 1774 издал две из них

– Эпистолу о российском языке и О стихотворстве в одной книге Наставление

хотящим быти писателями. Одной из важнейших идей эпистол Сумарокова была

идея о величии русского языка. В Эпистоле о российском языке он писал:

«Прекрасный наш язык способен ко всему». Язык Сумарокова гораздо ближе к

разговорному языку просвещенных дворян, чем язык его современников

Ломоносова и Тредиаковского.

Творчество Сумарокова оказало большое влияние на современную ему

русскую литературу. Просветитель Н.Новиков брал эпиграфы к своим

антиекатерининским сатирическим журналам из притч Сумарокова: «Они

работают, а вы их труд ядите», «Опасно наставленье строго, / Где зверства и

безумства много» и др. Радищев называл Сумарокова «великим мужем». Пушкин

считал его главной заслугой то, что «Сумароков требовал уважения к

стихотворству» в пору пренебрежительного отношения к литературе.

При жизни Сумарокова не было издано полное собрание его сочинений,

хотя выходило много стихотворных сборников, составленных по жанровому

признаку. После смерти поэта Новиков дважды издавал Полное собрание всех

сочинений Сумарокова (1781, 1787).

Главный мотив классических русских трагедий - самоотверженность,

доходящая до крайней своей черты, добровольной жертвенности. Героиня

Сумарокова, Ксения, на честь которой покушается Самозванец, готова отдать

жизнь, лишь бы спасти - нет, не отца и не жениха - спасти свою страну и

православную веру, которым грозит неотвратимая беда.

Искренность этой экзальтации, пассионарность трагических героев нашла

свою чеканную формулу в рылеевской думе "Иван Сусанин", написанной, однако,

уже на излете общенационального стремления к победам, за три года до

Сенатской площади и дальнейших пагубных событий:

Кто русский по сердцу, тот бодро и смело,

И радостно гибнет за правое дело!

Ни казни, ни смерти и я не боюсь:

Не дрогнув, умру за царя и за Русь!

Что же случилось впоследствии, отчего преемникам русских классицистов

величие стало смешно, серьезность показалась ничтожна, а про любовь к Руси

можно было говорить лишь с улыбкой, окрашенной грустной иронией? Не

претендуя на обладание всей истиной, назовем только две вехи, редко

упоминаемые историками, но знаковые для русского самосознания.

В 1789 году трагедия Княжнина "Вадим Новгородский" была принята к

постановке в придворном театре, а когда во Франции началась революция,

автор из осторожности отозвал свою пьесу. Это не помогло: все печатные

экземпляры "Вадима" были сожжены по приговору Сената. Рукой сенаторов

Страницы: 1, 2


ИНТЕРЕСНОЕ



© 2009 Все права защищены.